Вверх страницы
Вниз страницы

Romeo and Juliet (18+)

Объявление


Лучшие игроки недели:



















Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Romeo and Juliet (18+) » Злачные места Вероны » Трактир


Трактир

Сообщений 31 страница 49 из 49

1

Придорожная гостиница или постоялый двор с рестораном, харчевней.

0

31

Если быть предельно честным, то Меркуцио, стоило ему только прикрыть глаза, почувствовал родные и практически любимые объятия Морфея. Дыхание даже выровнялось и стало тише, сердце забилось в разы спокойнее. Всего пару мгновений и вот он уже благополучно задремал, застигнутый врасплох дешевым вином и не самым прекрасным настроением.
Стоило ему было задремать, как перед глазами появились знакомые моменты из жизни, которые въелись в память и никак не хотели отпускать. Вкус его губ, иной раз на которых чувствовалось вино дешевого трактира, как в том, в котором был сейчас племянник герцога Веронского. Такой до боли знакомый поцелуй, переходящий обычно в укус, в соревнование и попытку показать, кто же в действительности ведет в их паре. Хотя рыжеволосый паяц и знал, что не он, но все равно раз за разом повторял эту тщетную попытку.
Немного медленно, но все же вскоре до пьяного рассудка дошло то, что поцелуй-то настоящий, что его губы столь страстно сминают не во сне и это не просто очередное воспоминание, которое он еще не раз постарается залить. Приоткрыв глаза, Меркуцио понял, кто же осмелился его поцеловать в таком состоянии и поняв, что это его друг, с которым они тут выпивали, чуть было на хмыкнул. И что это только на Балтазара нашло? Может, вино ударило в голову, и потому полез? Или же ненароком спутал с девицей (хотя паяц свято веровал, что на оную точно не похож)? Впрочем, он не очень-то долго терзался этим вопросом, а потому хоть и не сразу, но приоткрыл губы, отвечая на поцелуй, скользнув по его губам кончиком язычка и предлагая его сделать более чувственным.
Наверное, потом делла Скала пожалеет о своем решении. Впрочем, не наверное, а точно, ведь Гальяно, пусть и был слугой, но для него он в первую очередь являлся верным другом, который не один раз выручал в трудную минуту, будь то стычка с Капулетти, когда прикрывал спину, или же такая попойка, когда потом помогал дойти до дома, где столь благополучно передавал в практически заботливые руки прислуги герцога. И что теперь? Теперь его этот самый друг зачем-то полез целоваться к племяннику Эскала.
И все же он оторвался от его губ, но только лишь для того, чтобы туманным взглядом скользнуть по лицу Балтазара, ища ответ на свой вопрос, который после все же озвучил:
- Зачем? Неужели ты настолько пьян, что готов полезть целоваться к кому-то, кто такого же пола с тобой? Или же я чего-то не знаю о тебе? - хоть язык порядком заплетался, но все же паяц озвучил этот вопрос, вторгнувшейся столь нахально в его голову после такого пробуждения. Примерно так же, как луч света падал на пол в открытое окно, на котором почему-то не позаботились повесить шторы, чтобы в такое время постояльцев не побеспокоило треклятое солнце.
"О, Боги, еще только утро, а я пьян, только что целовался с другом, рассказал всю правду Валентину... право, отличный день, чтобы ненароком напороться на вражескую шпагу!"
Губы рыжеволосого невольно дрогнули, рождая на его лице подобие усмешки. И все же этот день явно издевался над ним самым наглым образом, решив довести до безумия.
- Успокой мою душу и скажи, что просто пьян и... - на этом и делла Скала благополучно запнулся, а потом посмотрел в глаза своего друга. В этот момент сердце предательски сжалось в груди, кольнуло, да так, что ему пришлось судорожно втянуть воздух. Как глаза у двух абсолютно разных людей могут быть так похожи? Только в глазах Гальяно сейчас не читалось столь привычное уже желание убить, коим пылали глаза Валенцио, когда они встречались втайне ото всех. Сколько раз это было? Сколько раз он видел желание Моретти старшего свернуть ему милостиво шею и сколько раз он сам же отступал, когда они оказывались столь близки, что можно было почувствовать под кожей напряжение каждого мускула?
Ведомый желанием снова урвать этот знакомый вкус, пускай и на губах другого человека, Меркуцио прижался теперь сам к губам Балтазара, подняв руку так, чтобы ладонь расположить у него на шее. Конечно, потом племянник герцога обязательно пожалеет о собственном столь необдуманном поступке, но это будет потом, а сейчас...
"Да пусть все катится к чертям! Пусть все горит ярким пламенем, а ад потом поглотит меня! Но я не могу удержаться от этого соблазна!"
И пусть сходства Гальяно с Моретти столь мало, особенно если вспомнить, что Валенцио самый настоящий психопат, который от ревности (если это, конечно же, она) готов придушить каким-то поясом, который, видимо, оставила одна из его потаскух ему на память. Пусть они так непохожи, но для того есть алкоголь, который поможет не ощущать столь омерзительно-явственно эту подмену, от которой кровь внутри становится больше похожей на яд, разъедающей, уничтожающей...
Меркуцио, конечно же, прекрасно понимал, что все это, - глупая попытка забыться, - результат его нелепых чувств, которые он хоть и старался отрицать, но все-таки испытывал к Моретти старшему, отчего становилось буквально тошно. Как можно так легко отдаваться тому, кто брат твоего врага? Хотя теперь уже и не врага. Чуть не застонав в губы Гальяно от всего того безобразия, что творилось у него в голове, он крепко зажмурился, чтобы не видеть его взгляда. Будь проклят этот мир, что сделал из главного любителя синьорин подстилку какого-то подлеца, коим он считал Валенцио.
Делла Скала чувствовал, как от этого поцелуя, когда он сам уже страстно вовлекал друга в оный, перехватывает дыхание, а вскоре и мысли начинают путаться, помогая хотя бы на столь короткий миг избавиться от собственных душевных терзаний.
"Узнай кто..."
Но мысль так и осталась не оконченной. Сейчас не стоило терзаться дальше.

0

32

Потянувшись было следом в жажде продлить поцелуй, какая возникает, стоит лишь увлечься взаимностью, Балтазар все же замер, поднимая глаза и вслушиваясь в едва различимый голос.
Что можно было ему ответить на такой простой вопрос? Зачем? – все очевидно, если отбросить извечные рамки и посмотреть на вещи в их истинном облике. Или вино – настолько весомый аргумент, что им стоит оправдывать любые проявления чувств, пусть даже тех, что люди обычно осуждают? Нет, оно всего лишь служит почвой к тому, чтобы набраться смелости и открыть их, пусть и в таком бессловесном выражении. Что слова – пустой звук, мало того, что бесполезно сотрясающий воздух, так еще и крайне не подходящий порой для выражения собственных мыслей. А в голове роилось множество из них: признания, объяснения, долгие-долгие разговоры о причинах и следствиях, но как бы красиво они не сплетались в ровном потоке, наяву, несомненно, звучали бы грубо и недостойно.
«Говоришь… В одном ты прав, Меркуцио. Я действительно пьян, только вино здесь ни при чем. Оно уже выветрилось, оно осталось в кувшине, осталось на твоих губах, но не в моей крови. Я все вижу четко и ясно, но все равно не могу совладать с собой, будто помешанный... Хотя нет. Ты прав в двух вещах. Еще ты действительно кое-чего обо мне не знаешь…»
Всего лишь единственная вещь – такой пустяк, такая малость, если взглянуть со стороны, не способная привести ни к чему подобному, однако единственная виновная во всем этом. Но говорить не хотелось даже о ней. Страсть всегда приводит к необдуманным поступкам в итоге своего существования. Яркая и жгучая, словно языки пламени, она начисто выжирает своим огнем все внутри, медленно, но верно подводя к той грани, когда руки сами собой потянутся к объекту этого опасного чувства как к единственному, кто может принести облегчение. И тогда уже просто не остается времени на то, чтобы осмыслить хоть что-то и попытаться удержаться от соблазна.
Вот так, как сейчас: секундная заминка, в которой Меркуцио вновь заговорил о непричастном вине, и черная синь заветного омута, в который ухнуло все еще горящее сердце. В глубине оно на миг остановилось не за тем, чтобы успокоиться, но чтобы воспрянуть и отозваться тысячами новых ударов, отмерянных на эти несколько часов впереди, взамен пустых и горячих миллионов каждого дня до этого момента.
То ли стон, то ли блаженный выдох в эти губы, которых так хотелось касаться. Балтазар закрыл глаза, обнимая Меркуцио и целиком отдаваясь его поцелую. За тот мизерный отрывок времени, пока мысли не спутались окончательно и не оказались отброшены в обмен на желание, Гальяно успел задуматься о причинах столь резкой перемены настроения племянника герцога, который по всем признакам хотел бы простить другу эту выходку, если бы тот и думать забыл о продолжении. Но легкое удивление так и осталось всего лишь клочком полупрозрачного полотна размышлений, которое вскоре растворилось и вовсе, уступая напору этого поцелуя.
Касаясь его губ и языка то нежно, то все с большей страстью, Балтазар подался вперед, поворачивая Меркуцио на спину. Оставляя лишь короткие промежутки чтобы набрать воздуха в иссушенные легкие, слуга Монтекки вновь и вновь припадал к этой сладости, не видя конца ни ей, ни собственному звериному голоду, что проснулся внизу живота и оттуда теперь бежал с кровью по венам к перерожденному сердцу, вновь наполняя его непростительным жаром. Таким, от которого голова шла кругом, от которого взгляд застилала туманная пелена, и желания переставали подчиняться разуму, а их порывы выходили из-под контроля. И чем больше Гальяно прикасался к Меркуцио, чем сильнее приближался, даже через ткань собственной рубахи, ощущая тепло его обнаженного тела, тем яснее понимал, что скоро не сможет этому противиться.
Подчиняясь все растущему желанию, Балтазар переместил поцелуи к подбородку племянника герцога, к его шее, где кожа была настолько нежной, что непростительным упущением было бы не оставить на ней своих следов, сжимая зубы вначале легко, но с каждым укусом все сильнее. Рука опустилась к бедру Меркуцио, огладив, а затем проследовала вверх, к груди, после упираясь в постель рядом с ним. Зубы ненадолго сменились губами, обхватив сосок и настойчиво лаская его, затем по мосту из поцелуев переходя к другому и продолжая с ним эту своеобразную игру. Часто ли Меркуцио бывал с мужчинами? Да и бывал ли? Ответов на эти вопросы Балтазар не знал, и потому не знал, чего Меркуцио может не позволить сделать с собой. Все-таки, как бы ни была сильна страсть, откровенное насилие никогда не приносило хороших плодов.
Одной рукой вытянув из-за пояса распахнутую рубаху, Балтазар снял ее, немного отстранившись, и, откинул в сторону. Забравшись на кровать, Гальяно вновь прильнул поцелуем к заветным губам, одновременно расправляясь с застежкой легких штанов и опуская руку на его плоть.

0

33

"Безумец..."
Но, несмотря на эту вполне разумную мысль, племянник герцога не остановил этих поцелуев, которые столь охотно дарил ему Балтазар. Ему бы оттолкнуть вконец обнаглевшего слугу, который уже благополучно устроил рыжеволосого паяца на спине, но что-то мешало сделать. Только ли желание быть приласканным, но не одной из тех потаскух, которые-то и любили лишь за деньги до того момента, пока ты не уходил от них, а потом так же дарили любовь другим. Впрочем, что еще можно ожидать от тех, кто отдавался за звонкую монету?
И даже те синьорины, что жаждали Меркуцио, даже они не могли дать ему то, чего он жаждал, хоть и скрывал под тысячей масок, сменяя их с ловкостью шута, то изображая праздную веселость, то буйность крови, а иногда и то самое безумие, растекающееся по его крови с каждым новым ударом сердца. Что эти синьорины? Им бы только получить благосклонность родственника венценосной особы, словно бы это могло что-то изменить в их жизни. Да только после одной ночи ничего и не было более, зачем привязываться к тем, кто так неискренен в своем стремлении занять якобы сердце племянника герцога. Будто он не понимал их истинные, столь омерзительно-приземленные мотивы.
Голова шла кругом от поцелуев, а дыхания и вовсе вскоре прекратило хватать. Губы пылали, казалось, словно и не бывало прежде столь страстных поцелуев в его жизни. Но все обман, все ложь, столь искусно замаскированная тысячей вуалей. Пальцы скользнули по руке Балтазара от локтя к плечу и обратно, столь бездумно поглаживая. Не отпускать его...
"Господи, что ты творишь?"
Вопрос самому себе, который пролетел в голове и так же благополучно вылетел, стоило только Гальяно спуститься поцелуями ниже, коснуться шеи, столь незащищенного места. Словно бы знал, что от этого делла Скала так часто терял голову, когда Валенцио с остервенением вгрызался зубами в нежную кожу, прокусывая до крови и оставляя свои метки, которые не было никакой возможности прикрыть. И как бы Меркуцио не старался скрыть, но все же, стоило только приглядеться, но на бледной коже виднелись шрамы от его столь изощренных ласк. И он бы носил их с гордостью, если бы их не оставлял Моретти, а какая-нибудь синьорина...
То ли стон, то ли что-то похожее на оное сорвалось с губ паяца, невольно рука скользнула к волосам Балтзара, желая в столь привычном жесте сжать их, но с неким разочарованием понял то, что они короткие и в них не зарыться, не дернуть с силой в отместку за очередной укус, который, впрочем, дарил не мало наслаждения.
Удивительно, как легко человек может привыкнуть к грубым ласкам, к фактически насилию над собственной прекрасной персоной, что даже в какой-то момент будет получать удовольствие от оного. Когда он сам понял то, что боль только подогревает страсть, придает ей новые оттенки, которые заставляли задыхаться от возбуждения, терять самообладание. Наверное, впервые он это понял, когда после очередной стычки с раненым плечом, вместо того, чтобы отправиться отдыхать, перевязав наспех оное, он поспешил в бордель во имя удовлетворения плоти, жаждущей плотского, горячего соития.
Но мысли снова оказались отвлечены на иное, а не воспоминания того, как стал таким, когда успел настолько погрузиться в порочность желаний... Из-под полуопущенных ресниц делла Скала осматривал подтянутое тело слуги Монтекки, которое открылось его взору буквально по пояс. Красив, глупо отрицать очевидное, настолько, чтобы иметь толпы вожделевших синьорин, но нужны ли они ему? Или же то, что сейчас он так щедро одаривал поцелуями грудь Меркуцио - пьяная похоть? Но почему-то сам паяц же и не верил в это, читая по глазам совсем иной ответ, который вызывал не один вопрос: давно ли? Давно ли хотел Балтазар оной близости? Давно ли в его глазах загорался такой огонь? И почему же раньше оказывался незамеченным в столь жадных взглядах, которыми теперь так щедро одаривал?
Впрочем, ответ очевиден - он не хотел ничего замечать, да и зачем, когда так увлекся игрой с проклятым Моретти? С тем, кто столь изощренно издевался и заставлял желать себя, кто мог бы давно убить этого несчастного шута, но кто уничтожал его иным способом, более жестоким и не оставляющим не единого шанса спастись.
Стон снова сорвался с губ, как прежде, когда Гальяно ласкал то шею, то соски, а теперь столь решительно касался плоти, забравшись в столь тесные штаны рукой. Сейчас не существовало ничего вокруг: только он перед ним, его губы, которые дарили все новые поцелуи и на которые с такой охотой отвечал, все же предпринимая бесплодную попытку ухватиться за его волосы, перенять столь привычно инициативу в поцелуе и уже сам лаская его язычок своим, приглашая в этот страстный танец, вкладывая все свое желание и жажду продолжения. Безумец мечтал сейчас о том, о чем бы прежде и помыслить не мог: он хотел слугу своего друга, хотел почувствовать ближе, затуманенным рассудком понимая, что после будут, скорее всего, сожаления и глупые шутки, чтобы как-то разрядить обстановку в присутствие друг друга, ведь друзья не должны заниматься чем-то столь непристойным.
Не должны ведь?
Пальцы второй руки все так же поглаживали по плечу его, а сам делла Скала старался прижаться теснее, словно желая так показать свою готовность в это утро отдаться Гальяно, который оказался с ним не в тот час, не в том месте... или же нет?
"Куда я качусь?"
Вопрос, которому вновь и вновь суждено было оставаться без ответа, ибо, как бы печально это ни звучало, но Меркуцио не знал ответа, да и просто не хотел искать. Слишком все как-то стало сложно в его жизни в последнее время.

0

34

Пальцы щекотали плоть Меркуцио, все еще податливую, но уже ощутимо напрягающуюся под настойчивыми прикосновениями, пока язык сплетался с его, вовлеченный в жаркую игру сродни противостоянию, в котором заведомо не могло быть победителя, но лишь двое проигравших. Поддавшихся страсти ли, желанию, похоти, но все равно проигравших каждый в своей борьбе. И если для Балтазара это поражение было ожидаемым и даже необходимым, чтобы сохранить рассудок, который порой, уж слишком зацикливался на персоне старшего племянника герцога, то от чего же сдался Меркуцио? Хвала Небесам или самому Дьяволу за то, что слуга Монтекки мог сжимать в руках его тело, и все же неясна была причина, по которой он так и не оттолкнул наглеца, хотя был более чем волен сделать это. А теперь же, слыша эти глухие стоны, говорящие больше, чем тысяча слов, ощущая, как он выгибается навстречу, желая прижаться плотнее, быть ближе, Гальяно понимал, что не отступиться, даже если делла Скала вдруг пойдет на попятную.
«Полно. Поздно. Мы не использовали шанс остановиться… Другого не будет».
Как же быстро разливался по телу этот мучительный жар! Каждое его прикосновение – любое – случайное или намеренное, оставалось на коже сотнями игл, от уколов которых все внутри заходилось сладкой истомой. Пальцы в волосах, - и жесткие пряди буквально вставали дыбом под его рукой, а по телу бежали стаи мурашек. Чуть опустившись, чтобы теснее прижиматься к груди Меркуцио, Балтазар едва не взвыл: как же сильно он был болен этим человеком! И как же давно лелеял свой недуг… Голова шла кругом.
Чем чаще и горячее делались поцелуи, осыпающие его лицо и изящную шею, тем теснее, казалось, становилась одежда. В такие моменты ее всегда хотелось просто сорвать, а еще – никогда не надевать больше, чтобы в следующий раз не терять напрасно времени в судорожных попытках освободиться от тканей, все равно не нужных, какими бы прекрасными и дорогими они ни были. Вынужденный отстраниться, Балтазар и второй рукой скользнул за пояс штанов Меркуцио, стягивая их вниз и припадая поцелуем к возбужденной плоти у основания. Вернув руки на бедра делла Скала, Гальяно сжал пальцы, впиваясь в кожу короткими ногтями, и провел языком до головки, обхватывая ее губами и продолжая ласкать влажными касаниями. Медленно опускаясь, Балтазар вобрал его плоть до половины, и столь же неторопливо отстранился, почти выпуская, но только за тем, чтобы повторить то же самое вновь. Подняв глаза, чтобы оценить Меркуцио, Гальяно невольно замер, даже не заметив, как все его внимание вновь привлек один лишь вид рыжеволосого паяца. Обнаженное тело мужчины – не то, чем должно бы любоваться уважаемому мужу, но ради этого Балтазар готов был отказаться даже от тех усилий, которых стоило ему удачно скрывать свою природу так, что даже по подворотням о слуге Монтекки не ходило грязных слухов. Лишь бы когда-нибудь увидеть Меркуцио таким снова, лишь бы не отрываться от него сейчас.
По приоткрытым губам скользнула бездумная улыбка; Гальяно снова вытянулся, опускаясь на постель рядом с делла Скала, и коснулся поцелуем его шеи под ухом, после чего прикусил мочку.
- Перевернись, - шепнул Балтазар тихо и чуть хрипло, перемежая дыхание, что горячо касалось кожи, губами и языком. – Меркуцио… Давай же…
Ладонь бродила по его груди, нащупывая пальцами каждый выступ и каждую ямку; спускалась к животу и к паху, дразнящими прикосновениями поглаживая по внутренней стороне бедра, и забиралась пальцами между ягодиц, чуть сжимая. Неосознанный взгляд, случайно скользнувший по комнате, остановился на двери: она ведь заперта? Балтазар уже не помнил, щелкал ли засов после того, как они вошли сюда с одним лишь намерением: выпить как можно больше, чтобы потом уснуть как можно крепче, и впрочем, сейчас не особенно беспокоился из-за такой досадной оплошности. В конце концов, кому в здравом уме придет в голову мысль соваться в комнату, из которой доносятся такие недвусмысленно сладкие стоны? Тем более - здесь, в том месте, где подобное не было редкостью, и едва ли не каждый второй постоялец снимал комнату именно для этого. Разве что дуэт мужских голосов мог бы кого-то насторожить, но не все ли равно?

Отредактировано Балтазар (2013-12-18 23:14:03)

+1

35

Напряжение все сильнее охватывало тело, что в какой-то момент новый стон слетел с приоткрытых губ Меркуцио, когда поцелуй оказался разорван, а Балтазар уже вовсю дразнил своими прикосновениями, заставляя терять буквально голову. Сердце в безумной лихорадке заходилось в груди, то сжимаясь до боли, то начиная колотиться в разы быстрее, прогоняя отравленную кровь вином по телу, помогая теперь опьянеть паяцу еще сильнее. Только теперь к этому примешивалось и столь соблазнительное ощущение возбуждения, которое отзывалось тянущем ощущением внизу живота, пуганными мурашками по открытой коже, замирающими где-то под густой рыжей шевелюрой.
Последняя попытка осознать то, что сейчас происходило... но нет, полный крах, под умелыми касаниями Гальяно он распалялся только сильнее, чувствуя, как от каждого нового прикосновения волны жары растекаются по телу, вызывая новый всплеск эмоций, который срываются со стоном, стоило слуге Монтекки коснуться поцелуем плоти у основания. Момент, когда Меркуцио оказался без столь мешавшихся штанов, он упустил, ловя взгляд Балтазара, желая видеть его эмоции, видеть... его губы, которые касались откровенно возбужденного члена, его дыхание, ложащееся невольно на кожу... все это казалось более крепким напитком, чем то вино, которое они выпили ранее. И если еще некоторое время назад иной раз появлялись одинокие размышления о том, что это неправильно, что стоило бы все остановить, то в этот прекрасный и столь пленительный миг он прекратил думать вовсе, желая получить большее. И это можно было прочесть по тому, как паяц откинул голову назад, как снова слетел тихий стон, словно бы он боялся нарушить повисшую интимную тишину в комнате. Прогнувшись в пояснице, пальцами делла Скала скользнул по собственному боку, не удерживаясь и царапаясь, словно бы так пытаясь вернуть себя в реальный мир, но нет, тот сладкий мир неги и удовольствия уже не желал его отпускать, забираясь буквально под кожу и будоража, заставляя теряться в том, что действительно, что только показалось, а что и вовсе - самообман.
Но нет, Гальяно не собирался терять времени и лучше всего о том сказали его решительные действия, когда он так сжимал пальцы, заставляя судорожно втягивать воздух в легкие, которого как-то неожиданно стало не хватать.
"Перевернуться..."
Напомнило ему затуманенное сознание, которое не меньше своего хозяина хотело уже раствориться в этих ласках, поддаться оному дьявольскому искушению и сгореть в огне страсти. И все же старший племянник герцога раздобыл в себе силы, чтобы все-таки перевернуться и, право, как же он не любил эту позу за невозможность видеть глаза своего любовника, но все-таки, прижимаясь грудью к постели, которая сейчас казалась куда более прохладной, чем воздух вокруг них и тело слуги Монтекки рядом.
Согнув ноги в коленях и приподнимая бедра в приглашающем жесте, в котором было достаточно непристойного, чтобы потом самого себя осудить (впрочем, вряд ли бы Меркуцио раскаялся в том, что бы столь непристоен в эти мгновения), делла Скала ткнулся лбом в подушку, тяжело выдыхая.
- Не томи... - невольно слетело с губ паяца, который, похоже, окончательно обезумел, раз просил слугу друга овладеть собой, но разве Балтазар не хотел того же? Это читалось в его взглядах, касаниях, поцелуях, на которые он оказался достаточно щедрым в сегодняшнее утро. И, как в какой-то момент показалось родственнику венценосной личности, тому причиной было вовсе не вино, которое они столь быстро опустошили и неважно, что его количества было не так-то много выпито, но достаточно, чтобы делла Скала потерял контроль над самим собой. Но...
И снова это треклятое "но". Почему же тогда Гальяно так откровенно смотрел на него, одаривал своим вниманием? Нет, не вино виновато, причина таилась в его прекрасных глазах, которую бы Меркуцио обязательно прочитал бы, заметь он это раньше, не окажись столь слеп в своей глупой привязанности к одному любовнику. Как же много времени было потеряно! Ведь, догадайся всего лишь рыжеволосый немного раньше о том, что его друга может влечь к нему, то давно бы оставил те ненормальные отношения, сбежал бы прочь от них, чтобы не накликать на себя беду. Но судьба-злодейка распорядилась иначе и только лишь теперь, стоя в столь соблазнительной позе, он наконец-то прозрел, увидел то сокровище, которое всегда было рядом. И пусть не знатен, но разве это важно, когда кому-то отдаешься в жарких объятиях, сплетениях тел, непристойных перешептываниях и просьб о большом?
Тяжелый выдох, после чего паяц повернул голову на бок, но теперь прикрыв глаза. Ему хотелось чувствовать, а не видеть, полностью отдаться ощущениям, которые уже сейчас заставляли сердце биться быстрее.

0

36

Проводив ладонью движение Меркуцио, и поглаживая теперь его по бедру, Балтазар чуть приподнялся на локте, оставляя на его плече горячие поцелуи. Это двойственное чувство – желание удовлетворить похоть и искренне любить человека, с которым оказался в одной постели – стремилось, кажется, окончательно свести Гальяно с ума в попытке выбрать из них что-то одно. Быть осторожным и чувственным, чтобы осознать и запомнить каждый из этих великолепных моментов и позволить ощутить свой трепет и любовнику тоже или наплевать на все и отдаться страсти, что въедалась под кожу, как неизлечимая зараза? И того и другого хотелось просто до безумия, а промедление было смерти подобно.
Поднявшись на колени, Балтазар быстро освободился от остатков одежды, стараясь при этом не отстраняться от жаркого тела, насколько было возможно. Облегченный выдох сорвался с губ, как только движения перестала сковывать грубая ткань: право, стоило бы сделать это раньше. Взгляд на соблазнительную позу Меркуцио, и все лишние мысли снова вылетели вон; его голос в одной короткой фразе – руководство к действию.
Прильнув к бедрам Меркуцио сзади, Гальяно провел по его спине языком влажную дорожку от ямки на пояснице до самой шеи, оставляя у основания красный след от сладкого поцелуя. Кто-то заметит? Наверняка, но разве мало у старшего племянника герцога страстных синьорин ходит в любовницах? Наверняка они оставляли десятки, даже сотни меток, подобных этой на невероятно нежной светлой коже, и делла Скала будет, чем оправдать подобные украшения даже перед собственными друзьями. Осознание этого отчего-то злило. Неужели ревность? Глупо, если учитывать, что человек, который сейчас так томно буквально просил овладеть им, никогда не принадлежал Гальяно настолько, чтобы это ядовитое чувство имело смысл на существование. Однако сейчас Балтазару хотелось оставить на нем собственные отметины, ни на чьи не похожие, чтобы задержаться в мыслях родственника герцога хотя бы как тот человек, из-за которого у него так саднит шея и ноют плечи.
Путь языка повторили пальцы, ощутимо надавливая вдоль позвоночника и почти ласково соскальзывая к шее. Обнимая, слуга Монтекки чуть сдавил его горло, но тут же отпустил, возвратным движением, рисуя на коже красные полосы. Возбужденная плоть прижималась к промежности Меркуцио, и каков же был соблазн откинуть все сомнения и просто горячо войти в его тело, заставив сладко застонать или зашипеть от боли. Но вместо этого Балтазар прекратил терзать шею любовника, прижимаясь грудью к его спине и опираясь рукой в подушку, по которой разметались рыжие пряди делла Скала. Ладонь свободной руки вновь скользнула меж его ягодиц, нащупывая кольцо мышц и с небольшим промежутком по одному проталкивая в нутро два пальца, медленно надавливая на стенки и растягивая. Зализывая свежие царапины, Гальяно даже на миг прервался, удивившись тому, с какой легкостью удалось проделать эту небольшую подготовку: он ожидал куда большего сопротивления, чем получил на самом деле. С одной стороны – это было несомненным плюсом для предстоящего соития, а с другой – откуда же у Меркуцио, главного покорителя женских сердец во всей Вероне, мог быть опыт, достаточный для того, чтобы сделать этот ритуал предназначенным скорее для пущего обострения ощущений, чем для реальной помощи?
«Очередная загадка синьора паяца, который всего лишь носит маску шута…»
Оставив еще один поцелуй на его спине, Балтазар выпрямился и, рукой направляя разгоряченную плоть, вошел в желанное тело, так выгибающееся навстречу этому движению. Волна ощущений захлестнула и смыла последние спутанные мысли, не оставляя после них даже воспоминаний. Все потом, все обязательно разрешится позже, а сейчас можно лишь только тихо простонать его имя: пусть слышит. Пусть слышит и знает, насколько можно наслаждаться уже одним лишь его звучанием среди бесконечно гулких ударов сердца.
Секундная задержка, чтобы совладать с эмоциями, и Гальяно способен на новое движение, все еще не достаточно глубокое, чтобы заставить дыхание сбиться в испуге. И вновь обжигающая волна, вызвавшая безотчетную короткую улыбку, и снова движение; еще и еще следом, задавая ровный ритм. Раз за разом немного, но глубже, выбирая такой угол, чтобы наверняка задеть эту самую чувствительную точку внутри.
- Меркуцио…

+1

37

Все спуталось и неправильное стало правильным, вызывая на его губах какую-то совершенно безрассудную улыбку. Что он мог? Что он хотел получить теперь? Помимо этого плотского удовольствия, когда ощущения от даже самого легкого прикосновения будоражили в достаточной мере воображение, вырисовывавшее такие картины, от которых бы синьорины непременно покраснели.
По телу вновь прошлась дрожь, когда пальцы Балтазара столь легко и практически беспрепятственно проникли в нутро Меркуцио. Выдох, после этого он прикрыл глаза, чуть сжимая в пальцах простыню, скользнув ладонями немного вперед. Он будто слепой щенок, ищущий точку опоры в этот миг, старался найти то самое положение, в котором было бы хотя бы чуточку удобнее находиться, когда тело упорно отказывается слушаться. Да и как оно может подчиниться рассудку, который уже окунался в сладкую негу под этими настойчивыми поцелуями, заканчивающимися метками на теле? Как это было невыносимо знакомо и столь желанно, что делла Скала готов оказался обмануться. Вот так просто: принять одного за другого, вырисовывая перед внутренним взором хищные черты лица, притягательный и манящий взгляд, скользящий по телу... чего не отнять, того не отнять у синьора паяца, который столь легко мог позволить себе такую роскошь.
"Неужели я скучаю по нему?"
Невольно подала голос единственная мысль, посмевшая задержаться в этой голове дольше, чем следовало бы. Все же иногда оные любили напоминать о том, о чем бы хотелось как можно скорее забыть в иной момент (наверное, тогда, когда был достаточно трезв, чтобы вспомнить все отрицательные стороны). Впрочем, а может не стоило? Может это ссора, как и прежние, закончится достаточно привычным образом?
"Не мечтай".
Свой собственный внутренний голос стал порядком раздражать обладателя столь выдающейся рыжей шевелюры, что он чуть было не зарычал? То ли на себя, то ли на синьора Моретти, который столь легко взял и ушел. Посмел оставить и кого?! Самого синьора Мрекуцио делла Скала, того самого известного подлеца и пройдоху, которого никогда не бросала ни одна женщина! Но то женщины, а это - мужчина, к тому же один из тех, кому бы должно было бы называться врагом, но нет, он оказался кем-то большим для паяца, кем-то, кто посмел ворваться в его жизнь и перевернуть все с ног на голову.
Но снова мысли стали уплывать в более подходящем явно направлении для этой ситуации. Жаркий выдох, он подался невольно бедрами назад, призывая Балтазара к действу, понимая, что просто желает сейчас соития с ним больше, чем проклятого кислорода, от которого иной раз горели легкие, если его не хватало. Кровь разносила по телу возбуждение, забиравшееся в самые укромные уголки и заставляющее отдаваться этому порочному, но столь сладкому желанию. Если бы только Балтазар знал, о ком в этот момент думал Меркуцио, то, скорее всего, поспешил бы уйти. Но нет, паяц не был бы собой, если бы случайно обронил чужое имя, ставшее столь дорогим и столь ненавистным, при упоминании о ком хотелось взвыть, то ли от тоски, то ли от жгучего желания крови. И когда он только стал настолько одержимым?
Время текло предательски медленно и те минуты, которые Балтазар потратил на подготовку, заставили старшего племянника герцога невольно сжать в пальцах несчастную простыню, которой предстояло впитать пот двух разгоряченных тел, перепачкаться в семени и... впрочем, это будет потом, а сейчас, когда Гальяно наконец-то перешел к большему, Меркуцио благодарно застонал, выгибаясь в пояснице сильнее. Слов сейчас не требовалось, друг и так понимал то, что было нужно. Понимал, знал и выполнял в данный момент то, что требовалось, чтобы опуститься, похоже, на самое дно.
Забыты все правила: не переступать определенную черту с друзьями, ту самую точку не возврата, после которой он бы точно не смог смотреть в глаза Ромео, зная, что делал с ним его слуга в комнате трактира. Да и сам-то делла Скала не был лучше, так легко отдаваясь этим уверенным рукам.
Собственно имя с этих уст звучит слишком нежно, до нервного сглатывания слюны, которой оказалось достаточно во рту.
"Лучше молчи..."
Но все же он не стал говорить этого вслух, нет, не стоило столь грубо отталкивать того, кто так добродушно пришел на помощь в столь трудную минуту. Подстраиваясь под такт движений любовника, он желал получить куда больше внимание своей персоне, чтобы наконец-то сгореть в огне страсти, которая кипела в них обоих, только причины оной были разные. Впрочем, ни кому об этом не стоило знать. Стоило просто наслаждаться этими мгновениями близости, когда от очередного движения с губ слетает стон, а перед глазами вновь всплывают воспоминания, связанные совсем с другим человеком.

0

38

Кажется, никогда в его жизни утро еще не начиналось настолько жарко. Всего лишь утро: его сизые от серости мутных окон лучи расползались по полу в опасной близости рядом с продавленной кроватью, к которой Балтазар прижимал Меркуцио. Где-то внизу, за шумом крови в ушах, усталым скрипом половиц и симфонией стонов, слетающих с поалевших от поцелуев губ, суетился привычный гвалт трактира, постепенно набирающий мощь и силу. Редкие невнятные окрики и явственное громыхание стаканов о дубовую стойку время от времени разрезали густое молчание, но все равно не были способны прорваться сквозь пелену какофонии чувств и бессвязных мыслей, застилающую глаза и закрывающую уши; лишь до предела обостряющую ощущения. Страстные объятия ночи обычно лишь добавляли желания в кровь, но сейчас же любовники прятались от яркого света зачинающегося дня в тусклой тени обшарпанных стен дешевой таверны. От осознания этого могло бы стать даже гадко, если бы на самом деле не было так хорошо…
«Меркуцио…» - только имя, произнесенное теперь совсем беззвучно, одними губами, что вновь касались его шеи.
Как часто оно вот так звучало в голове, приходя вместе с образом: безупречный внешний вид, опрятный костюм, плутоватая улыбка и извечный задор в глазах под сенью золотисто-рыжих волос? Уж столько раз, что можно было сбиться со счета. А как часто хватало смелости зайти в воображении именно так далеко, как все и происходило сейчас? Во сто крат больше, чем бравады доставало для того, чтобы предпринять хоть самую незначительную попытку обратить на себя его внимание. И если Балтазар не мог позволить себе последнего по вполне понятным причинам, то в мыслях был всегда свободен, однако ни единая сцена из тех, что рождались в его голове, не была даже близко похожей на эту.
Вновь и вновь осыпая поцелуями его шею и плечи, Гальяно все так же опирался на одну руку, пальцами касаясь его ладони, стискивающей простынь – от осязания этого в душу вновь закрался неясный трепет, как от каждого стона, что удавалось сорвать с его губ. Свободной же ладонью то придерживая Меркуцио за бедро, то поглаживая по спине, слуга Монтекки изредка царапался и глухо рычал. Столько времени голодного желания и единственное стремление: не отпускать. Как можно дольше, будто другого раза никогда больше не будет в его жизни. А впрочем, не такая уж это и глупая мысль, если смотреть фактам в лицо: Меркуцио был явно чем-то расстроен и порядком пьян. И даже если что-то в определенный момент заставило его подчиниться настойчивым ласкам, не было никакой гарантии, что этим же днем или вечером, когда он только переступит порог маленькой комнаты, вдруг сузившейся до размеров кровати, и покинет трактир, он захочет хотя бы смотреть в сторону слуги Монтекки. Но ведь это был сознательный риск и собственный выбор: все или ничего.
Скользнув рукой к груди Меркуцио, Балтазар провел пальцами дорожку к животу, слегка надавливая и оставляя красные полосы, но касаться его напряженной плоти пока не стал, желая скорее просто прижать родственника герцога к себе, насколько это было возможно, чтобы продолжать так же размеренно двигаться в тесном и невыносимо жарком нутре любовника. Может даже намеренно: только бы это не закончилось быстро. Подняв голову и зарывшись носом в волосы на его затылке, Гальяно глубоко вдохнул, буквально сходя с ума от ощущения такого знакомого запаха, теперь звучащего все так же, но вместе с тем и совершенно иначе, по-новому, что делало его, впрочем, лишь привлекательнее. По телу пробежала сладостная дрожь, замирая глубоко внутри и срывая с губ странный, какой-то надрывный стон. Склонившись к уху делла Скала, Балтазар прикусил мочку, следом оставляя на том же месте поцелуй. Скользнув рукой по телу, повторяя его красивые изгибы, Гальяно зарылся пятерней в волосы Меркуцио, сжимая пальцы в прядях, и коснулся поцелуем его щеки и уголка губ, мимоходом отмечая, что глаза племянника герцога плотно закрыты.
Что это могло означать? Испытываемое наслаждение? Или боль? А может быть и вовсе запоздалое осознание неприязни к этой странной связи? Эта мысль хоть и являлась одной из первых и даже казалась очевидной, все-таки была самой нежеланной, да и никак не вязалась с откликами тела Меркуцио в ответ на каждое новое движение или прикосновение.

0

39

Прижаться плотнее, быть ближе к нему, подаваясь бедрами назад... слепая попытка поймать те ощущения, которые давал другой человек. Как глупо. Бесполезно и глупо.
"Не он..."
Надломлено прозвучала мысль в голове, стуча в висках и заставляя только сильнее жмуриться, все еще надеясь на удачу самообмана. Но тщетно. Нет, сквозь тонкую пелену воспоминаний пробивался свет солнца из приоткрытого окна, щекоча веки. Меркуцио старался зацепиться за них, вспомнить то, как это бывало в таких же обшарпанных тавернах совсем с другим человеком.
"Бесполезно..."
Как бы делла Скала не хотел оного, но все же на краю сознания билась эта предательская мысль, что он сейчас совсем с другим человеком. И нет, он ничуть хуже, более того, они не первый год дружили и уж он-то прекрасно знал, что на синьора Гальяно можно положиться даже банально в том вопросе, что после он никому и никогда не расскажет о произошедшем в стенах этой комнаты. Верный, хороший друг, который сейчас взял на себя совсем иную роль, нежели привычно занимал.
Каждое новое прикосновение его губ к шее возвращало из мира грез, но только для того, чтобы окунуть с головой в столь соблазнительную реальность. Быть может, он зря цепляется за то, что не вернуть? ведь, как оказалось, есть кто-то другой, кто может давать практически те же ощущения, не требуя ничего взамен. По крайней мере, сейчас точно ничего не требуя, кроме податливости тела, которое бы отвечало на ласки.
Делла Скала почувствовал прикосновение пальцев Балтазара к своей ладони, отчего невольно улыбнулся уголками губ. Что-то было в этом жесте трогательное. Достаточно трогательное даже для такого бесчувственного ублюдка, коим являлся старший племянник герцога Веронского. Перевернуть руку, пускай и неудобно, но теперь он мог переплести с ним пальцы в достаточно интимном жесте. Просто захотелось, просто именно так показалось, что будет правильно сделать в эту минуту.
Балтазар продолжал одаривать его прикосновениями и Меркуцио понимал с каждым новым, что как бы ни пытался, но уже не может думать о ком-то другом. Сам того не ведая, но Гальяно все же смог забрать должное внимание себе, вытеснив хотя бы на время того другого, из-за кого паяц решил тосковать (хотя сам себе в этом так и не признался). Невольно прогибаясь под пальцами, скользящими по груди и оставляющими красные полосы, делла Скала спиной прижимался к груди любовника, чувствуя, как горяча его кожа, как горяч он... и как этого раньше никто не заметил? Видимо, в их небольшой компании кто-то оказался куда лучшим актером, чем сам паяц.
Столь неспешные движения, которые только сильнее распаляли огонь внизу живота, который уже лизал своими языками, обещая обжечь после. После, а сейчас он давал тот самый нужный жар, от которого хотелось сладострастно стонать, что, впрочем, он и делал. Делла Скала послушно повернул голову, подчиняясь следующему жесту Балтазара, когда почувствовал в своих волосах его пальцы, а потом снова мягко улыбнулся, как-то совсем уж беззаботно. Кажется, только теперь он и решился открыть глаза, поняв, что не стоит гоняться за призраками прошлого. Сейчас он совсем с другим человеком, который дарил ему наслаждение и о котором бы и стоило думать в данный момент.
- Балтазар... - приглушенно сорвалось с губ в тот момент, когда их уголка коснулись столь легким поцелуем. Чуть сильнее повернувшись к нему, чтобы коснуться уже самому его губ, да только вкладывая в это страсть и показывая, что именно сейчас, здесь есть только они и ничто больше не имеет значение. Пусть сейчас будет именно так, а все остальные мысли, возможно, что даже сожаления... пусть они останутся на потом.
Испарина покрывало тело, но он прекрасно понимал, что причиной тому служила не жаркая погода даже для утра, а именно близость этого человека, которому он столь легко решился отдаться, не задумываясь, ни о причинах, ни о последствиях такого поступка.
Теперь уже сам племянник герцога многозначительно подавался бедрами назад, плавно покачивая ими, но делая это примерно в том же темпе, который и до этого держал Гальяно, не предлагая ему действовать быстрее, о, нет. Почему бы им сейчас в полной мере не насладиться тем, что происходило только по воле случая? Ведь делла Скала сомневался, что такое могло произойти в другое время, не окажись он столь расстроен и в достаточной мере пьян, чтобы снова натянуть на себя маску любителя женских тел, не принимающего ничего подобного. Попробуй Балтазар поцеловать его в другое время, то обязательно нарвался бы на вызов на дуэль, а сейчас же он получил более искреннюю реакцию на столь соблазнительное действо.

0

40

Его отзывчивость брала верх над разумом. Движения Меркуцио в такт собственным толчкам Балтазара заставляли невольно ускоряться и проникать в его тело все напористее вопреки собственному желанию растянуть моменты этой близости. Сперва легкий поцелуй завершился жарким касанием губ и языка, когда делла Скала, словно решив развеять сомнения Гальяно, ответил ему так чувственно и так страстно, что даже дыхание перехватило. Не спеша, впрочем, хватать лишний раз воздух, которым он и без того иной раз упивался, Балтазар до последнего был не в силах оторваться от пленительных губ, которые достались ему впервые в жизни и, кто знает, смог бы он почувствовать их пряность вновь.
Рука в руке, переплетенные пальцы, и душу Гальяно наполнило что-то невообразимо теплое, явственно отличающиеся от ожогов того возбуждения, что уже давно властвовало над его телом. Как же много хотелось сказать ему в ответ на это… Ровно столько, сколько таилось в душе Балтазара до этого момента, и ровно столько, сколько, - он знал, - никогда не будет высказано. Только лишь утро – несколько часов, проведенных в одной постели с ним, в такой близости от него, даже в его теле, - ничего не изменят из их настоящего. Уже завтра они будут так же обыденно улыбаться друг другу, и Гальяно как никто иной лучше должен будет скрывать все то, чем откликается его сердце на один лишь взгляд со стороны Меркуцио. Как и всегда, впрочем. Однако, что толку загадывать на будущее, пусть и самое ближайшее, когда сейчас можно было безнаказанно касаться его тела, пользуясь его такой странной податливостью, целовать его губы, которые раз за разом отвечали на эти поцелуи?
Выскользнув из его тела ненадолго, Балтазар отстранился и развернул Меркуцио лицом к себе, потянув его за плечо. Слишком сильным оказался соблазн чувствовать его дыхание на своей коже, видеть его лицо. Лицо, не скрытое ни масками, ни поволокой ложных чувств; глаза, наконец открытые, в которых можно было прочесть желание продолжения, но не было и следа мыслей о причинах или последствиях. И снова припал поцелуем к его губам, которые сейчас, казалось, обладали самым сладким вкусом на свете. Этот стон, что сорвался с губ племянника герцога моментом ранее, произнося имя слуги Монтекки – каким же он был желанным! Словно осуществлялось то, о чем в свое время Балтазар и помыслить не мог.
Вновь переплетая свои пальцы с его, Балтазар припадал к его щекам, скулам, шее, свободной рукой разводя ноги Меркуцио шире и вновь вторгаясь в его разгоряченное тело, готовое принадлежать слуге Монтекки хотя бы на это короткое время. На этот раз Гальяно задавал темп более жаркий, чем прежде, с каждым движением входя все глубже, стремясь выгнуться так, чтобы максимально усилить и его и свои ощущения.
Ладонь, которой Балтазар поддерживал родственника герцога за бедро, переметнулась на внутреннюю сторону, щекоча едва уловимыми прикосновениями, а после все же скользнула к паху. Обхватив пальцами мошонку, слуга Монтекки помассировал ее, сдавливая или слегка оттягивая; затем коснулся пальцами плоти, легко перебирая от основания до головки, будто дразнясь. Разгоряченная кожа так и манила прикоснуться к себе, чтобы ощутить под пальцами волны жара, исходящие от нее и перемешать их с собственными, с каждым мигом словно усиливающимися.
«Сейчас только мой».
Вновь что-то похожее на ревность или даже собственничество закипело внутри, растекаясь по жилам, словно раскаленный металл, и Гальяно спустился поцелуями от лица Меркуцио ниже, среди мягких прикосновений прихватывая зубами нежную кожу над ключицей. Неважно, что эти метки никого в действительности не отвратят от попытки завладеть телом Меркуцио, если рыжеволосый паяц, конечно, сам будет не против этого, но уж слишком много они приносили удовлетворения сейчас, чтобы была необходимость выдумывать хоть какие-то мало-мальски сносные предлоги для укусов и поцелуев.

+1

41

Казалось, что он просто задохнется в этом поцелуе. В какой-то момент легкие так непривычно стало жечь, что делла Скала даже ненароком прикусил губу Гальяно, стараясь честно справиться с теми эмоциями, которые охватили его в этот миг. Право, испытывал ли он что-то более яркое в своей жизни?
У Меркуцио всегда было достаточно женщин и девушек, но ни одной не удалось завладеть его мыслями дольше, чем на несколько вопросов, задаваемых только лишь для приличия. Ни одна из этих курв так и не смогла заставить племянника венценосца испытывать что-то хотя бы отдаленно похожее на то, что сейчас ему приходилось переживать. В них не было того огня страсти, которым так опалял кожу сейчас слуга Монтекки, в них не чувствовалось искренности, от которой сейчас паяцу некуда было деваться. Умей он смущаться, то, право, это бы его действительно смутило бы: неужто хоть кто-то в Вероне оставался искренним? Пускай и не на глазах у всех, но хотя бы с кем-то одним? Увы, сам делла Скала таким похвалиться не мог, как бы не хотелось. Он все чаще играл, боясь, что однажды кто-нибудь прознает о том, каков истинный племянник великого герцога Веронского! А узнай кто-то эту правду и все в миг бы рухнуло, оставляя после себя только осознание собственной беспомощности. Ведь чтобы осталось от знаменитого на всю Верону паяца, если бы ему пришлось скинуть все маски? Затравленный собственными сомнениями человек, который выбрал путь боя и разврата только лишь потому, что так казалось в тот момент намного проще, когда все видят в тебе только того самого безумца, когда твое имя на устах звучит с благоговейным трепетом страха перед дуэлью. Но в результате оказалось, что бремя постоянно лжи придавливало к земле, не давая возможности воспарить.
Без лишних слов Меркуцио подчинился достаточно властным движениям Балтазара, которыми он вынудил его перевернуться на спину. Теперь делла Скала оказался без последнего возможности скрыть все то, что творилось на душе. Глаза в глаза... и в этот миг показалось, когда их взгляды встретились, что Гальяно буквально видел его насквозь и от того становилось не по себе.
Глаза в глаза... но не успел рыжеволосый что-либо произнести вслух, как его губами снова завладели, завлекая в столь сладостный поцелуй, от которого все сомнения уходили прочь. Почему именно он? Почему тот человек, которого, пусть он не считал таким близким, как Бенволио или Ромео (хотя появлялись все чаще сомнения на их счет), но все-таки достаточно близкий, чтобы пить с ним в такое утро, оказался сейчас с ним настолько откровенным? Пускай и не на словах, а в действиях, в прикосновениях и жестах, которые говорили сами за себя.
Разведя шире ноги, подчиняясь вновь его воле, паяц сам удивлялся тому, как легко Балтазар смог подчинить себе. Да, Меркуцио изрядно пьян, да, легко возбуждался, но разве это повод вот так беспрекословно отдаваться кому-то? Но ведь рыжеволосый прекрасно понимал, что будь вместо Гальяно кто-то другой, то тот бы обязательно схлопотал кулаком в солнечное сплетение или по наглой морде, он бы такого точно бы не допустил. Просто, скорее всего, из своей природной вредности.
Сердце невольно все сильнее билось об ребра, словно желая уже выломать их к чертям, чтобы потом разорвать плоть и вырваться на столь желанную свободу. Стон невольно сорвался с приоткрытых губ, Меркуцио выгнулся в пояснице настолько, насколько позволяло тело, по которому разливались новые волны возбуждения. Как же это оказалось горячо... настолько, что голова шла кругом, что делла Скала вовсе задыхался, хотя теперь ему ни что не мешало жадно хватать ртом воздух, столь необходимый.
Нет, он не был против тех меток, что Балтазар своевольно оставлял на теле, в конце концов, должна же быть какая-то плата за удовольствие, что сейчас он мог испытывать, чувствуя плоть Гальяно в себе, которая так легко проникала в податливое тело, которое с такой охотой отвечало на каждое новое прикосновение волной дрожи. В глазах уже давно читалось желание только одного - чтобы эта близость не прекращалась, чтобы ему не пришлось потом уходить и возвращаться в реальность. Сейчас племяннику герцогу было достаточно хорошо, чтобы откинуть все далеко-далеко, позабыть о своих проблемах и заботах. Сейчас ему хотелось только вновь и вновь прижиматься к разгоряченному телу Балтазара, скользить ладонями по покрывшейся потом коже, размазывая его, а иногда позволяя себе такую вольность и царапаясь, оставляя после красные следы на его спине от ногтей. Равноценный обмен метками, впрочем, вряд ли кого-то сие волновало. Это просто порывы не сдерживаемой страсти, которой они так легко оба предавались сейчас.

+1

42

Скользнув пальцами по его животу вверх и в сторону – медленно, словно желая запомнить, какова и здесь на ощупь кожа Меркуцио, Балтазар опустил руку под поясницу родственника герцога, поддерживая его. Ласкать плоть теперь не было нужды: стоило Меркуцио так сильно прогнуться, и между телами рукам просто не осталось места, словно бы двое любовников слились в одно целое. Прижимая Меркуцио к себе, Гальяно не смог удержаться от того, чтобы позволить голосу вторить стонам делла Скала. Подобно заразительному смеху, они просто не могли оставить равнодушным, проскальзывая мимо разума и закрадываясь в самую душу, откуда между поцелуями вылетали обратно, обдавая горячим дыханием губы племянника герцога.
Теперь, когда можно было видеть его лицо, все вновь приобрело иной оттенок, оттенок реальности - такой, какая она есть, имеющей место быть прямо сейчас. Может быть, в какой-то мере именно из страха, что все происходящее – есть результат растревоженного вином воображения, он и просил Меркуцио отвернуться прежде. На случай, если в конце в объятиях слуги Монтекки окажется вовсе не рыжеволосый паяц, и разочарование будет слишком болезненным. Однако теперь, все абсолютно точно было настоящим, и подтверждением тому являлись эти необыкновенные глаза, которые уж точно нельзя было спутать ни с чьими другими. В них читалось так много эмоций теперь, что невольно закралась мысль: а не от них ли Меркуцио пытался отгородиться прежде, так плотно смыкая веки? От явственного желания, что владело его разумом, до легкой примеси растерянности и непонимания собственных действий, что было, в общем-то, легко объяснимо: ведь он, в отличие от слуги Монтекки, ничего не испытывал к своему нынешнему любовнику. И единственное, чем могли управляться его решения сейчас – это прихоть тела, не всегда согласного с разумом. Но было в его взгляде и что-то еще, что не давало так просто отнести эту связь к разряду абсолютно случайных и не несущих ничего, кроме прозаичного удовлетворения потребностей. Что-то глубокое и обычно тщательно скрытое, что-то, чему не было позволено выбираться наружу до тех пор, пока искренность вдруг не наткнулась на искренность. В этом и был настоящий ответ на вопрос о том, что происходило нынче утром в комнате дешевого трактира. Тот, кто рискнул открыться, получил в ответ на свое признание не меньшую честность, и только в этом был главный смысл их близости. Не так важно, чего конкретно хотел каждый из них: возможности разобраться в собственной душе или принятия давно полыхающих чувств, важно, что каждый был искренен в своих желаниях. Конечные цели были различны, но путь их достижения волею случая оказался один: безмолвный разговор на языке поцелуев и прикосновений – то, в чем был выход эмоциям обоих, и в чем каждый мог получить отдушину пусть и на короткое время. И уже только от того, что оба они хотели потеряться в этом сладком забытьи, укрыться наслаждением как плотным покрывалом, хотелось дарить его все больше.
Движения ускорялись, заставляя сильнее трепетать от этой тесноты внутри делла Скала. Его напряженная плоть прижималась к животу слуги Монтекки и волей-неволей терлась о кожу в такт толчкам Гальяно. Стоило племяннику герцога обнять любовника за плечи, как ощущение единения вдвойне усилилось, заставляя забывать обо всем, что происходило где-то вокруг. Меркуцио тоже оставлял на коже свои метки, яростно жгучие от смешения соленого пота и едва заметного бисера крови, выступающего под ногтями любовника. Вскинув голову, Балтазар не смог сдержать улыбки, обронив короткий стон. Волна боли прокатилась по телу, замирая, казалось, на самых кончиках ресниц. Подкрепленная возбуждением, она оттого только больше дразнила, распаляя тот нешуточный огонь, что бесновался внизу живота и уже хищно облизывал изнутри, однозначно говоря о том, что для этой близости осталось не так много времени.
Острые чувства покалывали губы, заставив вдруг действовать не в пример прежним рьяным укусам аккуратно. Вновь склонившись к шее Меркуцио, Балтазар прошелся поцелуями до самых губ, заключая в новом поцелуе странную нежность. Так диссонирующая с пленительной страстью, что до сих пор правила этой близостью, она, тем не менее, полноправно владела долгим мягким прикосновением, нисколько, впрочем, не остужая общий пыл.
- Меркуцио…
И снова это имя, пусть одними губами, но все же произнесенное в тот момент, когда поцелуй оказался прерван и соскользнул к щеке, возвращало в реальность. Больше не хотелось более ничего, кроме того, чтобы вознести его обладателя на вершину ощущений, оставляя без внимания то, о чем раньше стоило обязательно помнить, а потому двигаясь теперь все более несдержанно и проникая в его тело так глубоко, насколько это было возможно.

Отредактировано Балтазар (2013-12-28 21:46:14)

+1

43

Казалось, что все буквально прекратило существовать вокруг. Только он и Балтазар, только они в этой дешевой комнате трактира, в которой решили побыть наедине, чтобы наконец-то позволить себе немного расслабиться и забыться, уйти от действительности.
"Но не слишком ли?"
Он сглотнул в какой-то момент, пытаясь понять, не выдал ли себя и свои эмоции в каком-либо жесте, слове или взгляде. Это казалось сейчас самым страшным наказанием, которое только могло быть, если бы его раскрыли. Конечно, он понимал, что вряд ли бы что-то действительно ужасное случилось, если вспомнить то, что о его тайне уже знал Тибальт и Валентин (хотя последнему сам и рассказал в порыве эмоций). Теперь еще и Балтазар. Но разве это в действительности что-то меняло?
"Нет... Тибальт за все это время так ни разу и не напомнил мне о том, что было тогда в саду, хотя и мог бы многое вытребовать за молчание, вплоть до жизни, но не стал... Ох, что за мысли?!"
Благо, что эти размышления достаточно быстро вновь оказались отброшенными на второй план (или намного дальше), но в этот раз только в силу того, что сам Меркуцио сейчас не хотел просто думать о чем-либо. Ему хотелось наслаждаться этой близостью, сгорать от удовольствия, скользить вновь и вновь по телу Балтазара пальцами, вырисовывая незамысловатые узоры. Конечно, он оставил уже и свои метки от ногтей на спине, более того, умудрился содрать на нем кожу до крови. Вот только этого было мало: хотелось продолжать его касаться, чтобы чувствовать это прекрасное единение друг с другом. Вполне вероятно, что где-то на краю сознания делла Скала понимал, что делает что-то не то, что его могли бы осудить за оное, но...
Мысли снова куда-то ускользнули прочь, оставляя только удовольствие, которое заставляло его забываться снова и снова в эти мгновения, когда разум пытался подать свой мерзкий голос. Племянник герцога искренне не понимал то, как так вышло, что он столь легко поддался Гальяно и теперь так открыто себя вел, будто они далеко не первый день были настолько близки. Впрочем, в этот раз виной всему был никто иной, как сам Балтазар, пожелавший полностью завладеть вниманием паяца. А тот оказался и не прочь оного. В конце концов, что ему еще оставалось делать, если его любовник ушел, а нового он не нашел? Не считать же Тибальта оным после всего лишь одного единственного раза, который-то и вышел больше от скуки.
Собственная плоть терлась об его живот, от трения внутри жар охватывал все сильнее с каждым новыми движением, отчего становилось буквально не по себе. Чувствовал ли он когда-нибудь такое раньше? Нет, вряд ли. Меркуцио не мог припомнить, чтобы его тело так ярко отзывалось на чьи-либо прикосновения. Даже с Валенцио все было не так. Больше принуждения, некого садизма и никакой свободы-воли. А вот со слугой Монтекки он сейчас позволял себе многое, вплоть до того, чтобы снова провести ногтями, но теперь уже по бокам. Если честно, уже сейчас делла Скала чувствовал то, как внизу живота привычный жар становится все сильнее, с каждым мгновением все глубже расходясь по телу (хотя, казалось бы, куда еще глубже, если они и так оба буквально горели?), заставляя только теснее жаться к любовнику. Хотелось слиться с ним, стать одним целым и чтобы больше никогда...
Смешно и глупо было об этом думать. Что значит "никогда и ничто"? Вот все закончится с пиком оргазма и оба, скорее всего, просто разойдутся. Меркуцио именно так смотрел на ситуацию, просто даже не предполагая того варианта, что он может быть для Балтазара возлюбленным. Да и как такое возможно? Они ведь столько времени были друзьями и... но много ли в действительности он знал об этом человеке, который теперь столь нагло целовал его, забирая последние капли кислорода? Похоже, что он и вовсе не знал его, но только лишь от того, что ранее никогда не был увлечен изучением тех, кто рядом с ним. Да и волновал ли кто-то его в этой чертовой жизни кроме самого себя? Похоже, что нет.
"Что же... что же ты еще скрываешь от меня, друг мой?"
Сердце продолжало все так же в ненормальном темпе разгонять кровь, заставляя забыться в этот миг окончательно. Он чувствовал, как с каждым мгновением возбуждение становилось буквально невыносимым, оно, казалось бы, действительно обжигало.
От пота уже щипали его метки, а может просто от того, что кожа была чувствительной. Рыжеволосый честно старался отвлечься от этих ощущений, но ничего не мог с собой поделать. Он погружался только сильнее в них, утопая с каким-то невероятным удовольствием, словно бы так и должно было быть. Впрочем... может, действительно все было сейчас так, как должно было бы быть давно? Он был с тем, с кем не нужно было скрываться, как минимум, от своих друзей. Конечно, вряд ли бы Бенволио или Ромео одобрили это, но все-таки Гальяно не Капулетти и не их родственники, что уже давало ему определенную фору. Так может и стоило воспользоваться оной, чтобы получить то, о чем он мечтал?
Выгнувшись после очередного толчка практически дугой, настолько плотно прижимаясь к Балтазару, Меркуцио застонал вновь, чувствуя, как перед глазами все померкло. Воздержание, увы, не сказывалось на нем лучшим образом, надо заметить. А потому теперь его друг мог почувствовать на своей коже семя. Сам же паяц подрагивал, сжимая невольного любовника в своих объятиях, понимая то, что это действительно оказалось тем, что помогло ему отвлечься от собственных проблем.
- Мой милый...

+1

44

Его пальцы снова и снова скользили по плечам, но только лишь распаляли желание новых прикосновений. Хотелось чувствовать Меркуцио каждым участком кожи, хотелось получать эти царапины от его ногтей и эти поцелуи, от которых не хватало воздуха. Хотелось держать в руках его изящное тело и не отпускать, по крайней мере, пока не оттолкнут. Такова была эта близость: пожалуй, верх безрассудства и верх упоения.
Невозможно было сдержаться, когда кожу внизу живота окропило горячее семя, да это и не имело смысла, когда тело Меркуцио так выгнулось, еще сильнее прижимаясь к груди Балтазара. Крепче обнимая делла Скала одной рукой, Гальяно толкнулся в его тело еще несколько раз прежде, чем позволить себе окончательно потерять голову и отдаться ощущениям тела, оставляя внутри Меркуцио собственное семя. Немного неравноценный обмен – промелькнула странная, несуразная мысль, но тут же и исчезла, стертая сладкой эйфорией, охватывающей каждый нерв и каждую мышцу. Уткнувшись в плечо Меркуцио и опускаясь на локоть, чтобы только не придавить любовника весом, слуга Монтекки оставил на его коже тяжелый стон и несколько шумных выдохов, пока сердце не успокоилось слегка, а тело не прекратило мелко вздрагивать от каждого удара.
- Мой милый…
Милый. Стоило ли цепляться за это необдуманное слово, так неосторожно коснувшееся надежды, бессмертным грузом лежащей на дне души и обращающее ее в ложную? Едва ли. И, тем не менее, на секунду оно заставило замереть, напрячься всем телом, как бы сильно оно ни было окутано плотной вязью медленно ускользающей неги и как бы ни желало просто опуститься на постель рядом с Меркуцио, чтобы в спокойствии наслаждаться его теплом. Губы дрогнули в улыбке – немного печальной, с оттенком горечи. А впрочем, не имело значения, что отразилось в ней, ведь никто и никогда все равно не узнает ни об этом, ни о самом факте ее существования. Даже автор этой улыбки, в чьих рыжих волосах она и потонула, услышит в ответ лишь тихий выдох над самым ухом, а после этого почувствует на щеке легкий поцелуй.
Приподнявшись на локте, Гальяно выскользнул из тесного плена любовника, чье тело все еще отдавало жаром, и лег рядом. Достаточно далеко, чтобы не стеснять его движений и достаточно близко, чтобы не дать ему уйти. Как бы то ни было, (и Балтазар не мог в этом ошибаться) им обоим сейчас было слишком хорошо, чтобы поддаться секундной вспышке и грубо разорвать все истончающуюся пелену успокоения, пришедшего вместе с наслаждением. Реальность такова, что время для них может оставаться недвижимым лишь до тех пор, пока один из нечаянных любовников не распахнет потрескавшуюся дубовую дверь на той стороне комнаты и не впустит в привычный гул трактира, убивающий вязкую тишину, в которой тонули прежде любые звуки, кроме заветного голоса. Все останется так, как есть, как было несколько минут назад до тех пор, пока чуждый холод не поселится на месте одного из них, стоит простыням остыть и выветриться столь яркому запаху.
Милый. Так легко сорвалось с его языка и прочно обосновалось в душе слуги Монтекки, как бы ясно ни было осознание того, что не стоит обманываться. В конце концов, родственник герцога изрядно выпил и едва ли полностью отдавал себе отчет в том, что говорил и что делал. В конце концов, он просто мог думать о ком-то другом в этот момент и забыться, как частенько это бывало с самим Балтазаром, в конце концов…
«Он звал меня по имени. Он смотрел в мои глаза».
И взгляд этот перечеркивал любые сомнения. Слишком много всего смешалось в нем, и ком этих чувств явно был сплетен из гораздо более грубых нитей и запутан куда больше простых любовных интрижек, которых у Меркуцио делла Скала было превеликое множество.
Проведя ладонью по его груди, все еще часто вздымающийся от тяжелого дыхания, Балтазар коснулся кончиками пальцев лица Меркуцио и мягко повернул его к себе за подбородок.
- Что с тобой происходит?

+1

45

Кажется, прошла целая вечность прежде, чем относительно ясные мысли стали возвращаться в голову. Меркуцио невольно постарался прильнуть к своему любовнику, словно бы он был единственным, за что можно зацепиться в этом треклятом мире, последняя возможность не свихнуться окончательно, хотя так безумно хотелось сейчас. Просто лишь для того, чтобы мысли не посмели вернуться в эту рыжеволосую голову, чтобы не отравляли изнутри...
Но вот Балтазар вынудил его повернуть лицо, и теперь ему пришлось столкнуться взглядом со своим другом, который явно все понял. Конечно, вряд ли причины и следствия, но, по крайней мере, то, что с делла Скала явно что-то не так. Молодой человек тяжело вздохнул, а потом, хоть шевелиться и не хотелось вовсе, но он все-таки приподнялся, принимая более вертикальное положение. Теперь он опирался на локоть, подперев кулаком щеку и смотря на Гальяно. Вот что он мог ему ответить? Что тот хотел услышать от того, у кого еще из крови не выветрился весь выпитый ранее алкоголь (и который вряд ли бы в скором времени бы выветрился вовсе).
- Что со мной происходит? Что происходит... - и вот делла Скала уже переместился, толкнув Гальяно в грудь и заставляя того устроиться на спине, перемещая свой вес и устраивая локти на нем, а подбородок на сцепленных руках. Он несколько мгновений так смотрел на слугу Монтекки, подбирая слова, а, впрочем, просто раздумывая, стоит ли действительно что-то говорить или же нет. Но сейчас рыжеволосого паяца тянуло все-таки на откровенность.
"Но поймешь ли ты меня, если я расскажу тебе правду? Скорее всего, воспримешь достаточно резко и хорошо, если не уйдешь тут же, хлопнув дверью и назвав предателем".
И вот он снова подпер щеку, разглядывая лицо любовника, запоминая его черты, словно бы это была их последняя встреча.
- Ты хочешь правды, друг мой? Но она не так уж и приятна. Более того, после моего рассказа ты вполне можешь возжелать вызвать меня на дуэль или же просто уйдешь и расскажешь другим, что я негодяй и предатель. Но раз ты спрашиваешь... - вытянув одну руку, он провел кончиками пальцев по щеке Балтазара, касаясь после его губ и вздыхая. Вздох вышел какой-то тяжелый, измученный, словно бы вся тяжесть мира легла на его плечи. - Ты знаешь, почему стычек стало меньше и я не столь часто скрещиваю шпаги с синьором кошачьем царем? А ведь причина на поверхности! Она такая банальная... - еще немного побыв в таком положении, Меркуцио все-таки улегся обратно сам на спину, смотря теперь в потолок, словно бы мог увидеть там действительно что-то интересное в столь раннее утро (по крайней мере, для делла Скала оно точно было ранним, если вспомнить его привычку спать по пол дня). - Так уж получилось, что после ссоры с Ромео я гулял по набережной и случайно столкнулся с синьором Моретти. И вместо привычного обмена колкостями мы с ним вполне дружелюбно пообщались. И быть может мы бы после никогда бы и не стали общаться снова в столь дружеском тоне, но я случайно на следующий день нашел его без сознания в одном переулке. То ли жалость, то ли что, но я его притащил к себе домой и вызвал лекаря, выхаживал несколько дней. Я тогда думал, что все равно заняться ровным счетом нечем, в конце концов, Бенволио где-то постоянно пропадает, а Ромео слишком обижен и ни за что не извинится первым, а мне принципиально надоело раз за разом первым идти на примирение. Я тогда не думал о том, что после его проживания у меня, мы сможем подружиться, но смогли. И вот все это время, предавая своих друзей Монтекки, я в тайне общаюсь с ним до сих пор. И, если быть предельно честными, то и на бал хотел пойти только лишь потому, чтобы урвать пару минут общения, - пальцами он зарылся в собственные волосы, тяжело вздыхая. Конечно, это только половина правды, как бы не хотелось это отрицать. Это отвратно, что ему приходилось вот так скрывать правду, но разве у него был иной выход? Разве бы его поняли те самые друзья, расскажи он им еще год назад о том, что связался с братом их злейшего врага? А ведь это ведь просто случайность! Он и не планировал оного, но все вышло именно так.
Солнце заливало комнату, и делла Скала прикрыл глаза, чтобы дать немного отдохнуть себе от обилия света, которое явно утомляло любителя ночей. Ладонь легла теперь на прикрытые глаза, он понимал, что, скорее всего, сейчас Балтазар скажет что-нибудь о его малоприятном поступке, а после просто уйдет. Но как же сейчас не хотелось отпускать Гальяно от себя... ни на миг. И в итоге, перевернувшись на бок, он уставился на слугу Монтекки, нащупывая его руку и сжимая его ладонь своею.
- Ну и что теперь скажешь? Есть ли повод тому, чтобы что-то со мной происходило?

+1

46

Среди его слов, что однозначно подготавливали к чему-то не самому приятному, Балтазар позволил себе отвлечься лишь на короткое мгновенье – в тот момент, когда пальцы Меркуцио прикоснулись к щеке, на что все внутри в очередной раз отозвалось сладким трепетом, уже через миг грубо вытоптанным той правдой, открыть которую делла Скала все же решился, хотя на самом деле рисковал очень сильно и очень многим.
В чем-то это было даже приятно: то, что для столь откровенного разговора племянник герцога выбрал именно его, Гальяно, хотя запросто мог и отшутиться сейчас, на что, признаться, Балтазар и рассчитывал, смутно надеясь, но все же не ожидая встретить такую непривычную искренность. Однако даже это не затмевало неприязнь к тому, о чем именно повествовал Меркуцио – всего пару секунд назад главный ненавистник семьи Капулетти в Вероне. Балтазар нахмурил брови и прищурился, непонимающе мотнув головой: не ослышался ли? Все так, как есть? Меркуцио делла Скала подружился с Тибальтом Моретти? Шутка, смешнее которой слуга Монтекки еще не знал, и которой обязательно рассмеялся бы, будь она произнесена в каком-нибудь ином месте и в другой ситуации. Да хоть бы в том же трактире, только этажом ниже, за очередным стаканом вина. Реакция слуги Монтекки на такое заявление казалось очевидной, и даже окажись на месте Меркуцио тот же Бенволио или Ромео, Балтазар наверняка с ходу выпалил бы все то, что вертелось у него на языке. Но в пустоте слышался голос именно Меркуцио, и уже одно только его звучание заставляло тщательнее выбирать слова, кроме того, что проращивало в душе сомнения.
С одной стороны – больше и сказать нечего, все предельно ясно. Однако ни в чем не существует только лишь одной стороны. Любой вопрос, любое событие имеют к себе как минимум два подхода; на любую вещь можно смотреть под разными углами. Как бы ни вращался этот мир и какую бы призму не ставил перед глазами, единичного выбора не существует никогда.
Балтазар не понимал, о чем говорит Меркуцио ровно до того момента, пока не почувствовал, как в его руку легла теплая ладонь племянника герцога, а он неосознанно сжал ее в ответ. Тибальт. Кошачий царь. Блошиный король. Какими еще прозвищами успел одарить Меркуцио своего, как оказалось, мнимого врага, для которого прежде никогда не скупился на красочные эпитеты? Моретти же никогда не лез за словом в карман для не менее развернутого ответа. Глумления, оскорбления, непрекращающиеся издевки, рано или поздно все равно приводящие к тому, что шпаги двух лучших фехтовальщиков города скрещиваются в безумном танце взаимной ненависти, лишь раззадоривая отвращение друг к другу двух семей и укрепляя их жажду вражды.
И что же теперь?
- Очевидно, - наконец проговорил Балтазар. – Я не понимаю этого, Меркуцио. Всю жизнь вы ненавидели друг друга, и всего лишь один разговор смог это изменить? То, что вы воспитывали друг в друге годами, просто исчезло? Так не бывает.
И дело не в том, что эта грызня между Монтекки и Капулетти укоренилась в Вероне настолько, что казалась просто основанием ее благополучного (более или менее) существования, не в том, что сдружившись со своим злейшим врагом, Меркуцио предал тех, кого с малых лет величал друзьями и едва ли не братьями. Дело было только в том, что человеческие отношения, выстроенные на заведомой неприязни и прочно скрепленные сотнями дуэлей, не меняются спустя один разговор или даже несколько дней, что один по необъяснимой причине выхаживал другого. Да, так не бывает. Но так было. По крайней мере – это именно то, что рассказал Гальяно Меркуцио, а уж сейчас ему просто незачем было лгать. А значит – вовсе не так уж и крепка была их ненависть, в которой до сих пор они так старательно всех убеждали, пытаясь сохранить хрупкое равновесие в этом нагромождении пороков, что являла собой Верона. Будто гнойная язва въелась в некогда прекрасный город многовековая вражда. И ни срезать ее, ни исцелить ни у одного мудреца не находилось способов, а все, что оставалось – лишь находить наименее болезненные точки опоры и учиться дышать ядовитыми парами, что источала эта болезнь. Так и поступал каждый житель Вероны, ибо все, что их объединяло, крылось только в ненависти – неизбежном последствии заразы.
Но у каждого имеется предел его возможностей, и Меркуцио делла Скала, похоже, своего достиг. Как и Тибальт Моретти, если он действительно относился теперь к своему недавнему врагу так, как племянник герцога говорил об этом. И теперь, когда два, фактически, самых главных звена в порочной цепи настолько ослабели, не станут ли они подобны камням, взбаламутившим гладь воды, что раньше донимал только ветер, сея лишь легкую рябь? Это, пожалуй, было бы самым неприятным, к чему могла привести нечаянная дружба кого-то из Монтекки и Капулетти.
А впрочем, если провести подобие границ, Меркуцио даже не являлся родственником семье Монтекки. А Тибальт, хоть и был повязан с Капулетти кровью, все равно имел иную фамилию. Простая формальность, однако, именно она отделяла от подневольной привязанности к извечной войне тех, кто ввязался в отношения двух семей, а теперь страдал из-за этого. В глазах большинства, это, конечно, ничего не поменяет, но, быть может, все-таки стоит учитывать эту небольшую мелочь, когда приходится раздумывать о таких вещах всерьез?
Но это уже было похоже более на то, что Балтазар пытался оправдать Меркуцио как минимум в собственных глазах. Вызывать племянника герцога на дуэль, а уж тем более – идти и трепать эти невеселые вести по всей округе Гальяно, конечно же, не собирался. А вот просто уйти, как предложил делла Скала – не было такой уж плохой идеей. Возможно, так и следовало бы поступить, возможно, на какой-то миг Балтазар даже хотел этого. Но он просто не смог сделать ни единого движения, кроме того, чтобы крепче сжать его ладонь и поднести к губам, осторожно прижимаясь ими к коже.
- Почему, Меркуцио? Я не понимаю этого. И принять не могу…
«Но есть во мне что-то, что заставляет на все закрывать глаза. И это сильнее даже меня самого».
Слуге Монтекки на миг показалось, что он все же произнес эти слова, комом вставшие в горле, и он поднял на Меркуцио какой-то растерянный взгляд.

Отредактировано Балтазар (2013-12-29 23:51:47)

+1

47

Интересно, какой реакции ожидал Меркуцио, когда решился на такую отчаянную откровенность? Наверное, он все же больше хотел, чтобы Балтазар просто сорвался и ушел, наговорив гадостей. Тогда бы не появилось это омерзительное и гложущее чувство вины, пропитанное выпитым ранее вином. Конечно, будь он трезвее, то спокойно бы выкрутился бы, сказал, что все это шутка, а синьор Гальяно слишком доверчив, раз решил, что сие правда. Но пока он был немного пьян (ну, или не немного), он мог позволить себе откровенность. Просто лишь потому, что делла Скала устал врать. Ему хотелось быть честным. Это стало необходимым. Хотя бы сейчас. Здесь, в эту минуту...
Губы невольно тронула улыбка и рыжеволосый тяжело вздохнул. Как же это было утомительно - играть во вражду. Впрочем, когда-то ведь он и не играл, а действительно ненавидел только за то, что те пытались достать его друзей, которыми он действительно дорожил за неимением других. Но вот его жизнь изменилась, и бывший враг стал другом, а все почему? Роковая случайность и осознание того, что и враждовать-то лично им не было особой нужды. Не было нужды, не было иной раз и желания скрещивать шпаги, но только от того, что требовала ситуация, они продолжали эти бессмысленные бои, которые заканчивались сечеными ранами на теле.
Почувствовав то, как Балтазар сильнее сжал ладонь, делла Скала, казалось, очнулся ото сна и теперь удивленно взирал на друга, повернув голову к нему и отняв другую ладонь от глаз.
- Ненависть ли это была, мой дорогой друг? Я привык ненавидеть и Капулетти, и их родственников только за то, что их ненавидят мои друзья. Но это не мое чувство, оно заимствовано у других. А если и ненавидел, то только тогда, когда кто-то страдал: либо Бенволио, ты или Стефано. Когда кто-то из вас оказывался ранен, то только тогда я действительно ненавидел его, потому что мне страшно даже представить, что однажды кого-то из вас не станет, - он говорил достаточно размерено, подбирая иной раз слова, переваривая в буквальном смысле. - Мне и самому до сих пор не по себе от того, что мы с ним, так сказать, подружились. Но видимо и Тибальт все же устал от вечных склок и делает это уже больше по привычке, чем по запалу и жгучему желанию пустить кровь, - казалось, что сейчас племянник герцога пытался оправдать Моретти, отчего стало даже немного смешно. Вот уж кто точно не требовал никаких оправданий и ни от кого. О, нет, синьор Моретти был достаточно сильным, чтобы не нуждаться в чужом понимание и сочувствие.
"Но все же он потянулся ко мне и захотел продолжить общение, как бы это странно ни казалось. До сих пор не верится, что он не огрызается на меня при каждой возможности".
Ненадолго повисла тишина, пока рыжеволосый паяц снова размышлял о странности этой возникшей дружбы.
- Впрочем... впрочем, я могу ведь и ошибаться. Может, он просто ищет так мои слабые места, чтобы потом нанести удар посильнее и наконец-то уничтожить меня, а потом и вас одного за другим. Может, все это одна сплошная игра... тогда он прекрасный актер, - делла Скала заговорил значительно тише, словно боясь спугнуть то умиротворение, которого удалось добиться рядом с Гальяно. Удивительно, что тот до сих пор терпел его не совсем трезвые рассуждения, а ведь мог бы легко заткнуть, к примеру, поцелуем. Но нет, продолжал слушать, словно бы ему интересно узнать то, что в действительности происходило в жизни племянника герцога. Но это вряд ли, о, нет, он не тешил себя мыслями о том, что кто-то его действительно поймет: его поступки, мысли, желания. Особенно, те самые сомнительные желания, которые он так старательно прятал даже от самого себя.
Но все же... все же как тяжела ноша лжи! Когда постоянно приходится придумывать все новые поводы, чтобы улизнуть от друзей, чтобы потом всего лишь просто пообщаться с бывшим врагом! И как же безумно хотелось, чтобы хоть один из них не осуждал. Пусть не принимают, в конце концов, каждый волен сам выбирать себе друзей (про любовников и вовсе промолчим), но хотя бы не осуждают.
Но вот Балтазар задал новый вопрос. Почему? Казалось бы, такой простой, но делла Скала искренне не знал, что на него ответить, потому что и сам толком не понял, как так решился на дружбу с этим кошачьим царем. Глядя на Гальяно, он словно в его лице пытался отыскать ответ, но наталкивался только на большее число вопросов, которые выдавал столь ловко его разум, решивший показать, что алкоголь уже стал выветриваться, а этого допускать ни в коем случае нельзя, если он действительно хотел хотя бы ненадолго забыться. Чтобы просто немного отдохнуть от тяжелых мыслей, которые атаковали его все эти проклятые дни.
- Почему... - шепотом повторил делла Скала, а потом аккуратно высвободил руку, но только для того, чтобы легким жестом убрать пряди волос с лица Балтазара, мягко проводя подушечками пальцев по его щеке, потом виску. - Я бы хотел и сам понять, почему, мой друг. Может потому, что я почувствовал себя одиноким? Потому что в очередной день не оказалось рядом ни Бенволио, ни Ромео? Словно бы я сотворил что-то ужасное или оказался смертельно болен и потому они меня избегали. И если второй просто идиот, то почему Бенволио избегает меня? Наверное, именно это стало первой причиной этой странной дружбы с Тибальтом, - теперь Меркуцио устроился буквально под боком у Гальяно, прижимаясь к нему так, чтобы чувствовать его кожей, но не настолько откровенно, будто бы предлагал что-то другое, абсолютно недопустимое в моменты откровения. Если только после. - А второй, как бы глупо это ни звучало, дорогой друг, но банальное любопытство, а способен ли он вовсе дружить с кем-либо. И когда я стал с ним общаться, то с удивлением понял, что не такой уж он и ненормальный, не считая его приступов, когда он сваливается без чувств, - не удержавшись от соблазна, племянник герцога подался еще ближе к нему и коснулся поцелуем его губ, жарко выдыхая. - Все неизведанное всегда притягивает, синьор Гальяно. А особенно такого рода, - поглаживая его по щеке, делла Скала пытался понять, что же делает сейчас. Откуда взялась эта откровенность и нежность, ранее которым никогда не было места в жизни Меркуцио? Почему именно Балтазар оказался тем, кому он решился открыть завесу правды? Ведь паяц себя прекрасно знал и понимал, что никогда бы в жизни не рассказал оного Бенволио или Ромео, прекрасно понимая, что те бы точно тут же отвергли дружбу с ним, несмотря на пройденные годы бок о бок. Так почему Гальяно? - Я ответил на твой вопрос, а теперь ты изволь ответить на мой: что в тебе такого особенного, что именно тебе я выворачиваю сейчас душу?

+1

48

После всего, что происходило на веронских площадях, кажется, испокон веков, после всех тех людей из семьи Монтекки, что пали от его руки, разве можно было просто принять факт того, что Моретти никогда на самом деле не испытывал ненависти к врагам своей семьи? А впрочем, ведь Меркуцио только что объяснил это на примере себя самого. «Это не мое чувство», - сказал он. У него, как у отдельно взятого человека не было настоящих причин ненавидеть ни Капулетти, ни Моретти – тем более. И все же…
- Сложно поверить, что Тибальт действительно таков, каким ты его описываешь, - задумчиво произнес Балтазар. – Столько лгать самому себе… Никто не поймет этого, - возможно, слова Гальяно звучали слишком категорично, но он действительно думал именно так. – Ни Монтекки, ни, тем более, Капулетти. В лучшем случае они решат, что один из вас таким образом пытается добраться до другого изнутри, чтобы в нужный момент ударить по самому больному, как ты и сказал (хотя по мне – это слишком уж мудреный ход), в худшем же решат, что переметнулся не только ты, но и внимание герцога следом, коль скоро ты его племянник. И одному лишь Богу известно, что произойдет тогда. Стычки на площадях, как бы синьор Эскал делла Скала ни был на них гневлив, - всего лишь игра на публику, и это далеко не все, на что способны оба дома, чтобы изничтожить друг друга. Я не стану судить тебя, Меркуцио, но как другу позволь предостеречь: так или иначе из этого не выйдет ничего хорошего.
Балтазар говорил ровно, стараясь не выказать эмоции, но поймать взгляд Меркуцио и донести до него смысл собственных слов: неважно, какова была природа их дружбы с Моретти, не следовало давать ей крепнуть. Хотя бы потому, что однажды, когда один из них окажется беззащитным под шпагой другого, удар все равно придется нанести. Примирение двоих, в конечном итоге, не меняет ничего, если только эти двое – не главы семей.
В своей речи слуга Монтекки даже мысленно не осекся, назвав делла Скала другом. В конце концов, прежде всего именно другом был Балтазар для племянника герцога, кем бы ни хотел являться в глубине души, и именно другом, без сомнений, считал Гальяно сам Меркуцио. Что мог сказать или сделать слуга Монтекки, узнав о том, что Меркуцио нашел общий язык с человеком, который долгое время являлся не только его собственным врагом, но и врагом тех, кого он называл братьями? Пожалуй, не без оснований обвинить его в предательстве их общих идеалов и предсказуемо отказаться от его общества, развернув в сторону Капулетти, автоматически приписывая его к врагам. А как же мог ответить друг?
«Вино всегда рассказывает о многом. В том числе и о том, чего не стоило бы говорить. Может быть, было бы лучше, не встреть я его сегодня. Но отчего-то у меня такое чувство, что этого не могло не произойти. Если бы я не наткнулся на него, он нашел бы меня сам. Меня или Стефано, ибо вряд ли отправился бы пить с Ромео или Бенволио, зная, что может выболтать собственную тайну».
И все же мысленно Гальяно был благодарен Меркуцио за честность. Лучше уж так, чем выглядывать тоску из-под его золотых ресниц и путаться в ложных догадках о ее причинах.
- Надеюсь, ты понимаешь что делаешь, - тихо заключил Балтазар.
И более он не намеревался говорить об этом ничего. Корить Меркуцио, или пытаться убедить его в скорейшем отречении от этой странной дружбы не имело смысла, в конце концов, племянник герцога и сам умел мыслить трезво, а все, что Гальяно считал нужным сказать, он уже сказал. К тому же, как оказалась, более близкое знакомство Меркуцио с Тибальтом возникло не на пустом месте, а имело свои причины, поворачивающие ситуацию так, что виновными в ней были те, кто меньше всего хотел бы такого исхода. Мысленно усмехнувшись, слуга Монтекки бережно обнял делла Скала, прижавшегося к нему. Слушая Меркуцио, Балтазар думал одновременно о том, насколько же беспечным был этот рыжий паяц по природе своей, что бы ни происходило вокруг, и насколько необходима была ему чья-то поддержка.
- Что во мне особенного? Может быть, об этом стоит спросить самого себя? Если ответа не знаешь ты, то кто же? – Балтазар задумчиво поглаживал племянника герцога по спине, продолжая раздумывать обо всем и ни о чем сразу, пока в голову его не пришла мысль, как отвлечь и себя и Меркуцио от того, что успело произойти за утро в этих стенах.
Не в силах сопротивляться отчаянному желанию сорвать последний поцелуй с пленительных губ, Балтазар легко коснулся их своими, прежде чем улыбнуться шире и подняться с постели, потянув делла Скала за собой.
- Идем на улицу. Найдем Ромео, это не должно быть сложно: в такое утро он наверняка будет скучать где-нибудь у реки. Нужно же вам, наконец, объясниться друг с другом!

===> Площади Вероны, Фонтан Веронской Мадонны

Отредактировано Балтазар (2014-01-04 01:20:27)

+1

49

"Я бы и сам не поверил в это, но чем больше общаюсь с ним, тем больше убеждаюсь в том, что в действительности никто и не знал толком Тибальта Моретти. Он просто привык изображать кого-то, кем не является. И если у него есть причины для вражды, то они не столь глупы, как переем оного занятие у своих родных, здесь что-то личное. Но я не спрашивал, а он не рассказывал. Вижу же, что тема семьи для него, так сказать, болезненная", - не вовремя вспомнилось то, как Моретти хмурился в те моменты, когда делла Скала, пускай и не нарочно, но все-таки говорил о семье. Паяц всегда спокойно рассуждал на эту тему, стараясь придать своему тону чуть больше веселости, чем следовало бы. Конечно, это своеобразная самозащита, попытка не позволить собственной тоске взять вверх над остальными чувствами. Ведь что уж тут скрывать, но и Меркуцио становилось иногда тяжело думать о том, что в одночасье по чьему-то желанию они с братом стали сиротами. И пусть им повезло, что их забрал сам герцог Веронский, но это не отменяло того, что жгло сердце не хуже каленого железа.
Паяц позволил себе вздох, а потом легкую улыбку, которая коснулась губ. Что он мог еще сказать Балтазару обо всем этом? Вряд ли что-то стоящее, скорее всего, он бы и вовсе повторился бы и не был бы оригинален. А потому сейчас делла Скала просто слушал своего друга. А Балтазар утверждал, что ничего хорошего из оной не выйдет. Как бы ни было печально, но и сам рыжеволосый это прекрасно осознавал. В конце концов, ни один, ни другой не опустит шпагу, если им вновь придется сойтись в дуэли, а тогда исход один: убийство друга. И если Тибальт бы сделал это без промедления, легко вонзив в грудь Меркуцио холодный металл, то вот рука самого племянника герцога могла бы дрогнуть. Увы, но не привык он угрожать друзьям оружием, даже столь недавно обретенным.
- Ты слишком большое значение придаешь этому. По сути, ничего же не изменилось. Я так же скрещиваю шпаги с Капулетти и даже синьор Моретти не исключение. И я прекрасно понимаю, что однажды кто-то из нас прольет кровь другого. Это неизбежно, мой дорогой друг, но стоит ли этому предавать такое значение и окрашивать все в тона трагедии? Мы можем общаться с ним, но это не значит, что когда я окажусь с ним в гуще драки семей, что приму его сторону. О, нет, Балтазар, я останусь верен себя и своим друзьям. Пообещав однажды, что только смерть и сможет разрушить нашу дружбу, я не позволю ничему другому этого сделать, - хотя таких признаний от него и не требовал Гальяно, но делла Скала просто не удержался. Возможно, сие звучало излишне высокомерно, но, если честно, племянник герцога просто не смог удержаться от такого тона.
После ненадолго повисла тишина. Ровно на то время, которое понадобилось, чтобы Балтазар придумал, что ответить паяцу на его вопрос, но в итоге этот ответ снова стал вопросом. Улыбнувшись, рыжеволосый лениво прикрыл глаза, явно находя особую прелесть в этих легких и ненавязчивых поглаживаниях. Жаль только, что Гальяно что-то вдарило в голову, и он решился потащить Меркуцио прочь из номера, где он явно до этого собирался провести время вплоть до самого бала.
- О, небеса, за что же ты так со мной жесток?! - нарочито и наиграно произнес паяц, но ноги все же с кровати спустил, а потом чуть не ахнул, поняв, что поясница отзывалась легкой ноющей болью. Хотя чему тут было удивляться? В конце концов, у секса с мужчинами были последствия, особенно, когда берешь столь долгий перерыв. - Но только учти, мой дорогой друг, что я с ним первым не заговорю. Мне надоело постоянно проявлять инициативу во всех ссорах и делать шаги навстречу первым. Это он от меня отвернулся и фактически отрекся, так что уж пусть осознает хоть раз, что не был прав, - предупредил старший племянник герцога, но после этого все-таки поднялся. С некоторым сожалением он посмотрел на входную дверь, понимая, что звать служанку и просить принести ее в воду в комнату, где было двое мужчин, а постель теперь характерно смята, не лучшая идея.
"Что ж, придется воспользоваться тем, что под рукой", - с такими мыслями он стянул простыню и оттер ей живот, а потом и бедра.
- Эй, Балтазар, - оставив простыню в покое, он поспешил собрать свою одежду и теперь одевался. - Ты же понимаешь, что не стоит распространяться о произошедшем? - конечно, уточнять было и не обязательно, делла Скала понимал, что Гальяно не из болтливых, но все же меры предосторожности никто не отменял. Надев штаны, он прошел к столу и плеснул себе остатки вина из второго кувшина, практически залпом осушая их и шумно выдыхая. - Никто не примет и не поймет произошедшего, в глазах других мы станем большими предателями, чем если бы оба подружились с Капулетти. Потому, - подойдя к слуге Монтекки, Меркуцио прижался поцелуем к его лопатке, - пусть это останется небольшой тайной. Так будет лучше для всех, - ладонь скользнула по пояснице Гальяно, когда делла Скала пошел дальше одеваться.
Уже вскоре он смог себя заставить одеться полностью и даже привести в относительный порядок, не считая того, что рубаха была распахнута наполовину и на шее, груди виднелись следы явно любовных утех.
- Что ж... идем искать твоего непутевого хозяина, мой друг? Или же все-таки есть шанс избежать этой участи? - легкая усмешка и, чуть пошатываясь (все же пить он точно не умел), Меркуцио направился к двери. Раз уж они решили прогуляться, то не стоило дожидаться самого зноя, иначе бы эта прогулка бы стала настоящей пыткой для них. Еще один взгляд на Гальяно, после чего старший племянник все же вышел из комнаты.

===> Площади Вероны, Фонтан Веронской Мадонны

+1


Вы здесь » Romeo and Juliet (18+) » Злачные места Вероны » Трактир


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC